Какую программу ведет борис корчевников на спасе


Предельно искренний разговор с Борисом Корчевниковым об отношениях с Богом - Православный журнал "Фома"

На телеканале «Спас» вышел тридцать девятый выпуск «Парсуны» — авторской программы председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главного редактора журнала «Фома» Владимира Легойды.

Гость программы генеральный директор телеканала «СПАС» Борис Корчевников.

Здравствуйте, уважаемые друзья. Мы продолжаем писать парсуны наших современников. И сегодня у нас в гостях Борис Вячеславович Корчевников. Борис Вячеславович.

Владимир Романович.

Добрый вечер.

Добрый.

Боря, Вы знаете нашу традицию программы, когда я прошу гостя как бы представиться, то есть обозначить свою самоидентичность, то, что для Вас сегодня самым главным является, могу я Вас попросить?

Тележурналист.

Я имею в виду не профессию, а вот именно — прежде всего Вы кто?

А у меня нет ничего больше. У меня все время и вся жизнь уходит только на это.

Хорошо. У нас, как Вы знаете, пять блоков: вера, надежда, терпение, прощение, любовь. У нас есть опция, моя любимая опция, которой никто не пользуется, — вопрос гостя ведущему.

Я заготовил.

Поехали?

Поехали.

Вера.

ВЕРА

Десять лет назад в интервью журналу «Фома» Вы сказали, что «у меня есть убеждение, что Бог — это очень просто». Вы сейчас так же думаете?

Десять лет назад я летал. Я Его только узнал, и жизнь невероятно упростилась, и все стало на свои места. А потом я Его много раз терял. И мне стало сложнее. И вот тогда я этими словами жил, а сегодня для меня бы это были только слова, то есть я продолжаю это говорить: Бог — это просто, но мне трудно… трудно Его хранить, я ужасно много раз Его терял своими собственными поступками… поступками своими.

Ну, то есть, когда Вы говорили, что «Бог — это просто» — тогда Вы имели в виду как бы вот отношения человека с Богом, да? Бог — это просто, в смысле вера — это просто? Вы это тогда хотели сказать?

Я имел в виду, что, когда Бог приходит в твою жизнь, все встает на свои места, все становится предельно понятно, и до сих пор убежден, что попробуй объяснить мир и вообще все, что с тобой происходит, и весь мир вокруг без Бога. Ну помыкаешься, помыкаешься, поспоришь до хрипоты, все равно не получится. Без Бога ничего нет, это как та щепотка соли, которая все вокруг и осаливает. Я это имел в виду, и действительно, Он мне был тогда так близок и понятен, я с Ним так просто разговаривал и так быстро получал ответы… Я не говорил, кстати говоря, то, что говорю сейчас часто: «прости», я разговаривал совершенно о других вещах, меня тогда… я купался в этой радости невероятной. Мне казалось, что Он так близок, действительно, так прост — как друг.

Сейчас Вы переживаете отношения с Богом как с судьей?

Да.

Ну Вы от Него идете или от себя, потому что тут же может быть по-разному? Можно чувствовать….

Да, да, да, как с судьей.

Но ведь он друг, он нас сам назвал друзьями.

Дружба заканчивается, когда друга предаешь или друг тебя предает. Я Бога предавал с тех пор, как узнал Его. Я понял этот ужас, я это пережил и очень стараюсь этого больше не делать, но это уже отношения… да, это дружба, но уже с какой-то раной, знаете, когда доверие уходит между друзьями. И это чувство стыда… мы знаем, что любая исповедь вроде как смывает, причастие, т я стараюсь чаще причащаться и исповедоваться, но все равно что-то повредилось в отношениях. Наверное, так между мужем и женой, между мужчиной и женщиной: когда появилась измена — уже, наверное… можно излечить, проститься с этим, все как-то исцелить, но этот шрам все равно остается у обоих, какое-то недоверие. Я раньше очень любил ездить в Лавру. В месяц раз стабильно ездил, в Троице-Сергиеву. Селился там в этой гостиничке и ходил на раннюю службу, причащался там, у мощей Сергия. Потом бежал скорей, скорей в эту гостиничку (служба там в восемь утра заканчивалась), ложился — после причастия, знаете, хочется так… не расплескать — ложился в кровать, укутывался, еще надо доспать. Потом просыпался и никуда не ходил, даже… ну были и такие мысли: «даже завтракать не буду после причастия». Чтобы вот ничто не входило, до обеда не завтракал, чтобы ничто не входило и не тревожило вот этой какой-то тишины, в которой есть ответы на всё. Я не переживаю вот этой тишины, в которой есть ответы на всё, даже на те вопросы, которые ты не задавал. Я не знаю, охлаждение это или нет, я не переживаю больше этой тишины. Но я и в Лавре почти не бываю больше, времени нет. Ушло какое-то вот это острое переживание этой тишины. С другой стороны, вот знаете, это вопрос… а можно, это будет вопросом ведущему?

Давайте попробуем, здесь один генеральный директор в студии, поэтому…

А может быть, я неправильно принимал эту говорящую тишину с ответами за переживание Бога, как вы думаете? Мне правда интересно. И может быть, вера — это не состояние? Я очень дорожил поначалу, в первые годы в Церкви, да и сейчас продолжаю дорожить, может быть, в этом ошибка, состояние — его несешь как стакан, наполненный до краев. А может быть, вера — это не состояние, а что-то большее, что-то другое?

Ведь не бывает… вот Вы стали говорить про шрамы, да, ну, которые… а без этого же не бывает, поэтому вера — это научиться быть верным Богу со шрамами. Потому что, когда ты в этом состоянии, тебе легко, и тебе кажется, что вот… А как идти после предательства, то есть возвращаться, скажем, если мы говорим: пес возвращается на свою блевотину, то есть когда мы продолжаем грешить, а задача-то — возвращаться, конечно, к тому состоянию, о котором Вы сказали. Неправильно здесь может быть только одно: это надежда на то, что это состояние будет вот… то есть что будет без шрамов, не будет?

Вера — это же верность. А верность — это… причем, понимаете, легко быть верным, когда… ну, условно говоря, смотрите, вы переживаете — мы переживаем. Почему вы? Мы. Почему Евангелие — это не про то, что было две тысячи лет назад? Все апостолы предали Христа, все предали. Ну про Иоанна мы… он был единственный на Голгофе, поэтому говорят все, кроме Иоанна. Петр отрекается трижды — это не то что шрамы, это просто разрубленное тело, но предателем оказывается один Иуда, потому что остальные приходят потом. Проходя, я думаю, ровно через то, о чем Вы говорите.

НАДЕЖДА

У нас — «Надежда». Тема надежды… продолжая то, что вы начали уже, еще одна ваша цитата, но из свежего интервью уже. Собственно, я думаю, что это то же состояние, которое вы сейчас описывали. Вы говорите: «Сейчас бы я хотел о Боге молчать, потому что слишком часто Его терял. И слишком часто ощущал себя недостойным, чтобы о Нем говорить». А как у Вас сейчас вот это состояние, совершенно понятно — искренне Вами и сложно переживаемое, соединяется с тем, что Вы — генеральный директор канала, который целиком, это значит — все время говорить о Боге. Я Вас очень хорошо понимаю, потому что это мой вопрос тоже, потому что я издаю журнал, и все, что Вы говорите, мне очень понятно. Когда ты утром просыпаешься и думаешь: и как ты теперь выйдешь и скажешь — вот это главный редактор журнала «Фома». О-о-о… и бывает чувство полного бессилия у меня.

И ненавидишь себя, если ты делаешь что-то, что не в меру этого служения… вот так сочетается, иногда ужасно.

Но это ведь, наверное, тоже не помогает. Я имею в виду, что, знаете, вот поверьте, правда, я очень хорошо понимаю, что Вы говорите, потому что мне это очень близко. Но мне кажется, что вот реакция, которую мы — я позволю себе сказать – мы переживаем, она неправильная.

А как правильно?

А я не знаю. Я не знаю, как правильно. Знаете, ошибка в чем? Сконцентрированность на себе все равно. Не на служении: Вы поставлены — всё, работайте, товарищ, работайте. В этой связи у меня к вам следующий вопрос…

Это как-то так связано с первой частью нашего разговора, с верой. Вот Вы сказали про блевотину и про верность, и это для меня стало какой-то обнадеживающей такой фразой, потому что я понял, что нет, у меня нет охлаждения в вере, потому что я, даже вот весь в блевотине сидя, я верю. Вот это, кстати, не ушло ни капельки, я все равно всегда верю. Недавно прочитал у какого-то… у кого же я прочитал… а, это был пост владыки Амвросия, кажется, что самое страшное, когда грешишь, зная, видя перед собой Христа, вот видя Его, и грешишь перед Его лицом. Зная, что ты делаешь, зная, что ты сейчас вот гвоздик в Него, да. Вот это был его пост. Я подумал — я не знаю, ошибся я или нет, — что в момент моих таких самых предательских по отношению к Богу грехов, я забывал, что Он рядом, я до такого не доходил, что я вот перед Его лицом грешу. Могу согрешить, и сразу перед Его лицом оказаться. И тогда… ну как-то выкарабкиваешься.

Я не помню сейчас точно, по-моему, это «Лествица». В «Лествице», кажется, я читал, там говорится, что, когда враг рода человеческого хочет сподвигнуть человека на грех, он ему рисует Бога милосердным — ну чтобы человек согрешил: Он тебя простит. А когда человек согрешает, то, чтобы ввергнуть человека в другой грех — в уныние, он нарисует Его страшным судьей, который неизбежно карает за проступки. Может быть, тут… Но у меня к вам другой, у меня к вам другой вопрос.

Давно не читал «Лествицу», может быть, в этом дело.

Вот, вот. Вопрос вот какой. Я никогда не забуду одну дискуссию, очень острую, когда один ее участник говорил, условно говоря: «Дайте мне православный канал, я изменю за год страну». А другой — причем второй как раз был телевизионщиком, первый нет, первый — священником, — а телевизионщик говорил: «Не ставьте телевизор в красный угол под иконами, не ставьте. Как только телевидение перестанет знать свое место, оно не принесет никакой пользы». Вы к какой точке зрения больше склоняетесь?

Надо просто признать, что телевизор стоит в красном угле в половине страны.

Уже стоит?

Надо просто признать и исходить из этого. «В деревне Бог живет не по углам», а везде. И «Спас» про это. Как Бог — везде.

Вот мы выкладываем программы, которые на канале выходят в Интернет, да. Я захожу и читаю отзывы. Под каждой программой, под каждой есть взаимоисключающие отзывы. Причем степень аргументированности или ее отсутствия — она одинакова. Она может там присутствовать или не присутствовать и в хвалебных, и в ругательных и так далее. Вот Вы как с этим — Вы их правда читаете, как Вы это переживаете, перерабатываете, что Вы принимаете, а что нет, что для Вас?..

Признаться, если так вот все комментарии «Во что вы превратили канал “Спас”»?», а следующий — «Спасибо за канал “Спас”» — ну, здесь можно увлечься и…

А что для Вас критерий замечания, которое \\\\\\\\\\вы примете?

Я люблю конкретику. Это какая-то, я не знаю, внутренняя убежденность. Ну все-таки я когда-то «Лествицу» же читал.

Но, как мы выяснили, давно не перечитывал.

Давно не перечитывал, но вот когда все-таки внутренняя убежденность и Евангелие каждый день… Знаете, Евангелие на самом деле, критерий — это Евангелие, вот правда. Вот если кто-то напишет, что в Евангелии так, а на «Спасе» прозвучало так, — это страшная для нас история.

ТЕРПЕНИЕ

«Терпение» — следующая тема наша. Сейчас я задам вопрос, ответ на который будут внимательно слушать все, кто находится в студии, и все, кто сейчас нас снимает: как руководитель канала, чего Вы не готовы терпеть от сотрудников, не собираетесь терпеть?

Лжи. Лжи и срыва эмоционального на другом человеке. Этого хватает в нервной телевизионной работе. Мы говорим о мире сердечном, мы говорим о Боге, мы не можем говорить об этом, потеряв Его.

Борь, а вот смотрите, ведь есть такой… как мне представляется, может быть, Вы не согласитесь, такой железный закон, он точно, я убежден, что он касается того, когда ты делаешь ставку на эпатаж, но даже дело не в эпатаже, вот именно в эмоциональном: чтобы держать аудиторию, надо повышать градус.

Сто процентов, конечно.

Что тогда делать, чем тогда «Спасу» аудиторию привлекать?

Вот ровно обратным, потому что на самом деле зритель все понимает, и от крика тоже можно устать. Ну, когда у тебя все время кричат, помните, вот туда-сюда, туда-сюда, когда это постоянно, то ты устаешь, ты хочешь совсем другой ноут, и огромная, огромная аудитория, которой хочется совсем другого, она большая. Ну, всё покушали, всё узнали — на самом деле устаешь.

Борь, ну ведь амбиции «Спаса» тоже на большую аудиторию?

Да.

А спектр эмоций, если я правильно понимаю, вы не можете себе позволить? Нет, просто, понимаете, если бы Вы сейчас сказали: «Выйдите вон из студии!», и мы вот завтра, во-первых, все бы смотрели: не вышедший эфир, это бы все обсуждали и так далее. А вот мы с Вами сидим, говорим про исповедь что-то такое…

Нет, на «Спасе» есть весь спектр эмоций. Телевидение — это искусство эмоций. Тут есть один критерий: «Спас» немножко в каком-то смысле не совсем телеканал по таким телеканальным меркам. Это… потому что, знаете, любой телеканал строится из главного вопроса: «Вот ты для кого? Какая твоя аудитория»? Вот кто твоя аудитория? Дальше из этого строится весь маркетинг, все позиционирование, форматирование канала, продукты, актеры, их возраст, тональность — ты должен понимать свою аудиторию. А можно во второй раз вопрос ведущему задать?

Нет, я в домике.

Но вам как никому, как руководителю Синодального отдела по взаимодействию с обществом это должно быть понятно. А у Церкви какая аудитория?

Все.

Все.

Все.

И это аудитория «Спаса», то есть это вообще, эта формулировка — некоторое нарушение святого телевизионного закона, что должно быть жесткое таргетирование в аудитории. А у нас все.

ПРОЩЕНИЕ

«Прощение» — у нас с вами следующая тема. Неудобный вопрос. Вот говорят, что у человека есть как минимум три «я», три человека: то, какой он с близкими, то, какой он со всеми остальными, и то, какой он на самом деле. Я думаю, что больше, но вот давайте исходить, что три вот эти, да. Вот как Вы думаете, как сильно ваши эти три «я» отличаются друг от друга?

Есть четвертое «я», как мне кажется: есть какой человек перед Богом.

Ну, он какой есть на самом деле — вот таким Бог его и видит, мне кажется.

Я стараюсь везде как перед Богом. Стараюсь, правда. Это у Бога надо спросить, получается у меня или нет, но стараюсь, правда.

Борь, а вот в этой связи уже продолжение этого вопроса, но профессиональное. Вот говорят, что, когда человек ведет программу — ведущий, все равно это какой-то образ телевизионный, но он будет успешен тогда, когда он органичен. Ну вот у меня, допустим, Иван Иванович был Демидов, и я что-то его спросил про его… и он говорит: ну это же был образ, это был не я, я его специально создавал. Вот у Вас, Вы как ведущий — это образ, или это, скажем, образ при этом органичный для Вас, или это Вы просто вошли в студию и беседуете, и без камер Вы бы также беседовали?

Нет, не образ.

То есть Вы бы без камер беседовали совершенно так же?

Нет, нет. Даже когда актеры говорят: это не я — не верю. Ну, актер — это… в том-то и дело, вся сила и гений этой профессии у того, кто получается, когда это ты, но проживаешь эту жизнь ты сам, это в себе самом открываешь все эти краски и эмоции. А в журналистике тем более никакого образа нет, на себя не надеть в любом жанре, а тем более в том, в котором я сейчас работаю.

Послушайте, но в этом жанре невозможно… я честно скажу, не могу сказать, что я все программы «Судьба человека» смотрел, но я смотрел, и много… А если вот Вам неинтересно в этот момент?

Нет, так не бывает.

Ну как не бывает?

Вот честное слово — ни разу.

То есть я хотел спросить, что это — искусство монтажа или?..

Нет, нет, ни разу так. Это уже годами какая-то отработанная внутренняя техника: мне интересно до выхода в студию уже, и дальше я целиком в том, чем я занимаюсь, либо в человеке, с которым я разговариваю. То есть я вообще не думаю о том, как в этот момент выгляжу со стороны. Я весь как бы одно большое ухо, я целиком только слушаю и вслушиваюсь. Вообще, интервью — это про слушание больше, чем про вопросы, вы знаете, наверное, вот. И я поэтому… нет, нет, никакого образа, и неинтересно ни разу не было. У меня это просто потому, что я все переношу на себя, я начинаю просто это всё переживать, проживать, я нахожу свое, свое в этом, в чужой судьбе, просто свою ситуацию. И мне искренне важны эти ответы на вопросы, искренне, а если не искренне, то фальшак, вот фальшак сразу просто будет видно, тогда не надо… тогда до свидания, не надо этим заниматься.

А это вас эмоционально опустошает или наоборот? Ну это же ужасно тяжело, вы же не программу в день снимаете, Вы когда снимаете, снимаете несколько программ. И это колоссальное эмоциональное напряжение. Вы что чувствуете после съемок?

Вот пустота может опустошить, но такое бывает крайне редко. Отсутствие мира в человеке, с которым говоришь, — да, и меня лишает мира целиком. Как-то один батюшка после эфира мне позвонил, старенький-старенький, ему лет девяносто, из Питера, и говорит: я смотрел программу, у тебя бес был в студии.

Это он после какого, но не после «Судьбы человека»? Или после «Судьбы человека»? Я не прошу конкретно программу назвать.

С одним известным эпатажным хриплым артистом.

Да, мы помним, помним эту программу.

Да, он сказал ровно это: «У тебя бес был в студии». Где бес, там нет мира. Не обязательно везде это так присутствует, не знаю, я не видел, но мне очень знакомо, когда это опустошает, содержания нет вообще никакого после этого, ты просто лежишь и заполняешь себя еще большей пустотой типа смотрения социальных сетей, телевизора, абы что переключением. Пустота тянется к пустоте, вот это я фиксировал в себе после таких программ, которые всё из тебя вытянули, ты себя еще больше заливаешь пустотой, это ужасное состояние.

ЛЮБОВЬ

Вот, у нас любовь – как раз, мне кажется, почти об этом, следующая тема.

Когда же, когда же, когда же она придет, нечаянно нагрянет?

А вот — когда?

Когда?

Да.

Это… я устал задавать уже этот вопрос.

Нет, а я-то, знаете, как, у Льюиса, «Настигнуты радостью». Вот христианин — это все-таки настигнутый любовью, я, Вы знаете, мне очень важно и сложно, и больно то, что мы с Вами сегодня говорили, вот это ощущение судьи, и я понимаю, что в этом есть очень важная, так сказать, составляющая. Я не буду сейчас еще одну Вашу цитату приводить, потому что Вы об этом сегодня уже говорили, но там Вы говорите, что то, что ты сделал, к тебе вернется: ты оставил женщину, которую любил, которая любила тебя, и это к тебе вернется обязательно, потом… я, когда это читаю, я в этом…

Это то, о чем я чаще всего думаю, вживаюсь в судьбу других людей, например, в программе «Судьба человека» и вообще в жизни, о каких-то законах…

Я понимаю, Борь, но я в этом слышу только закон кармы, я в этом не вижу евангельского закона любви, потому что в этой логике, Вы простите меня, я сейчас жестко очень скажу, но в этой логике, которую вы излагаете, Господь не мог сказать разбойнику на кресте, что ты будешь ныне со мной в раю, не мог, потому что не за что было.

Ну, смотрите…

И любое прощение, когда Бог нас прощает, основано на этом.

Так смотрите, разве эти законы работают, так это законы жизни, в которых нету Евангелия и Бога. Бог же не может себя навязывать. История про брошенную жену, не надо быть, условно говоря, да,или любовь построенная, как говорят в народе «счастье на несчастьи», — это история про то, что в какой-то момент ты поступком своим сказал: Бог, я без тебя как-нибудь, я так хочу. Бог говорит: да будет воля твоя, — говорит Бог. И все, что дальше происходит, это не Промысл, это не то, что Бог делает: ты бросил жену, и та тебя предаст через пятнадцать лет, вот ты увидишь. Нет, это законы, которые, вот эти законы, работают сами. Законы без Бога работают сами, это страшная темная инерция, в которую ты превращаешь свою жизнь. Но это закон. Это, правда, закон. Ты можешь его сам изменить, но только сам. В какой-то момент сказать, посмотреть на Бога, сказать: я, кажется, понял, чего я наделал, я не знаю – как, но исправь, пожалуйста, сейчас Сам что-нибудь. Но если этого сказано не будет, если в какой-то момент ты этот вопрос не задашь Богу, то этот закон железно сработает. Железно так.

Это такое, получается, как раз пространство без любви — вот то, что Вы сейчас замечательно описали, это и есть вот… это, знаете, это интересно, это как бы… Вы сказали сейчас: «Бог есть любовь», только совсем другими словами, потому что то, о чем Вы сказали, — это пространство без любви, без Бога и, значит, без любви.

Да, пространство без любви, но тут одна штука: в это пространство только сам человек может войти и выйти из него. Вот всё, что происходит внутри него, тут вы уже вместе с Богом. Ты можешь сам что-то, что-то Богу доверить, что о чем-то. А все, что вне этого пространства, — ты сам, вот ты хочешь, когда сам, всегда, всегда получается так. Всегда получается возмездие — страшное слово такое, не евангельское, ну потому что там Евангелия нет на той территории, точно.

Кстати, даже вот я сказал про карму, но получается очень интересно, что, а что такое представление о карме, это и есть представление о нашей жизни, в которой нет Бога. То есть в этом смысле это скорее не контраргумент, а аргумент «за», можно и так рассматривать. То есть люди, когда они не знают, что Бог есть, какие у них еще могут быть представления, только такие, только такие. Потому что там… в чем, собственно, карма — безличностный закон, ты не можешь у кармы попросить прощения, не можешь, и поэтому ты понимаешь, что, поскольку прощения попросить не у кого, если ты подножку подставил, то завтра кирпич на голову упадет.

Это, про это карма. Получается, за той территорией, за кругом без любви вот эти законы тоже действуют, только они страшные.

Я не думаю, что они действуют, я думаю, что… не готов сейчас сказать, но что-то в этом, что-то в этом есть. Я хотел вот о чем спросить: есть такая известная…

А можно быть счастливым без Бога, как Вы думаете? Простите, что я так, без спроса прибегаю к этой опции «вопрос ведущему».

Борис Вячеславович, если бы Вы не были генеральным директором телеканала «Спас», я бы Вам даже на второй вопрос не ответил бы, не говоря уже о том, что на третий.

Я помню, как замечательно сказал Николай Николаевич Лисовой у нас в программе, он сказал: «Да, мы свободны, но наша свобода — это свобода чада Божьего, а не гулены там какого-то или эгоиста». Поэтому можно ли быть счастливым без Бога? Можно, но это другое счастье просто. Но это другое счастье. Но кто-то счастлив оттого, что он пивасика принял сегодня хорошо — и счастье. А вы как думаете, можно без Бога быть счастливым?

Долго – нет, это, это дорога все равно с тупиком, ты все равно упрешься в него рано или поздно, лучше раньше чем позже, это такое… тут мы с вами совпадаем, это такое счастье, но все равно с пониманием… нет-нет, не с пониманием, все равно какой-то… Помните, у Цветаевой: «Горечь! Горечь! Вечный привкус на губах твоих, о страсть! Горечь! Горечь! Вечный искус — окончательнее пасть». Вот эта вот страсть, счастливая страсть — это и есть счастье без Бога, это история про то счастье, которое оборачивается горечью, горечью, из которой ты не можешь выйти, и выход видится только в одном — «окончательнее пасть». А когда окончательно падешь, начнешь искать Бога, начнешь.

А знаете, вот именно поэтому я сейчас подумал, почему все-аки не карма, да, почему все-таки это не закон, не закон, потому что если это закон, ну, знаете, почему нет, — потому что Бог есть.

Да.

Бог есть, и даже если для человека его нет и он ждет этот кирпич, который ему упадет на голову или думает, что эта женщина его обязательно предаст, Бог любую ситуацию будет все время держать открытой, все равно, он все равно будет это разворачивать. Понимаете, это ровно то, о чем вы сейчас сказали. Пока… из любого состояния падения у тебя есть эта возможность, поэтому эти законы не работают. Федор Михайлович Достоевский, о котором Вы просили меня не разговаривать с Вами сегодня…

А-а, все-таки Вы это сделали!

…да, он писал в «Записках из подполья», что человеческое обращение может очеловечить даже того, на ком давно потускнел образ Божий. «Потускнел образ Божий», и человеческое отношение может это очеловечить. Какие законы, какая карма, понимаете, любые шрамы Бог может убрать, убрать, потому что…

Одно но: и эти наказания, я говорю банальными словами — наказания, но это же тоже акт любви Бога.

Да, но это…сейчас мы можем уйти в это наказание, кто кого, человек сам себя наказывает, и так далее, ну, это исцеление… я все равно, вы знаете, мне кажется, понимаете, это же педагогическое, тут очень важно. Я не знаю, насколько часто, я не знаю, насколько я сейчас могу понятно это выразить: мы очень часто путаем то, что в христианстве имеет педагогическое значение…

Так, так.

…с каким-то содержательно-догматическим. Вот, понимаете, все истории представления об аде и рае в христианстве, нам известные, они несут педагогическое значение, потому что содержательно мы о рае, равно как и об аде, знаем только одно: что мы не знаем, что это такое. И апостол Павел говорит: «Не видел того глаз и не слышало ухо, что приготовил Господь избранным его» — всё, всё остальное — это педагогическое но. Поэтому наказание — я согласен с Вами, но это как педагогический прием, а не как то, что Бог… Понимаете, почему я не могу с Вашим образом судьи, про которого Вы говорите, это может быть для Вас сейчас в вашем нравственном состоянии, в моем нравственном состоянии может быть хорошо это чувство. Но это чувство… это педагогический акт, не то, что Бог действительно сидит, и думает: а-а, ты тут прокололся, вот тебе муха. Сидит с мухобойкой, и шлепает всех. Это не про это. А мы это путаем очень часто. А кто-то из святых сказал: «у Бога только одно желание — миловать и миловать». И если мы в это не верим, то какие же мы верующие тогда? У нас с вами какой-то диспут получается, Борис Вячеславович.

Но мы должны вернуться в этот круг любви, мы же должны в него вернуться.

Да мы из него не можем выпасть просто потому, что ничего нет, кроме Бога. Все остальное — ложное бытие.

Но если ты своей жизнью творишь что-то, что против Бога или не с Богом.

А ты не должен думать, ты не должен про себя думать, ты должен вставать, и дальше идти, и не надо про себя думать. Как мне батюшка в одной ситуации однажды сказал: «Да, ты не спасешься, всё, решил, поехали дальше».

Стойте, стойте, я не отстаиваю сейчас своего мнения, ни в коем случае, тем более оно у меня… я больше спрашиваю. Помните, пред причастием молитвы «Первее примирися с тя опечалившим»?

Да.

Ты не можешь соединиться с Богом, если ты не соединен сейчас с каким-то человеком, если между тобой и каким-то человеком сейчас что-то стоит, ты не сможешь соединиться с Богом.

Борь, ну это вопрос Ивана Карамазова, в том смысле +— который не верит. Потому что он логически пытается это разрешить: как войдешь? Войдешь, но Вы же сами говорили, понимаете, у Вас же было замечательное рассуждение, когда Вы сказали: «И это продолжается до сих пор», понимаете, вот как один современник замечательно писал: «Господь прощает только виноватых».

Так-так.

То есть ты должен сказать: я виноват.

Да.

И всё. Как разбойник. Не в том смысле: «я виноват — поехали», «он сказал: поехали», но ты должен понять, что ты виноват, как ты войдешь? Покуда ты будешь считать: ну, бросил мерзавку, так и положено, — конечно, не войдешь. А как только ты… Господь прощает, Он всегда прощает, но только виноватых.

Разбойнику, чтобы сказать такие вещи, надо было быть приговоренным к смерти, и висеть на кресте, и мучиться в адской боли…

Ну, так он и не жену бросил, он не жену бросил, он, может, там народу перерезал столько, что …

Конечно, это история про это, что все, что будет с тобой в жизни дальше продолжаться, может быть актом любви Бога. Бог тебя любит, Он просто хочет, Ему действительно очень важно, чтобы ты эти слова произнес. А чтобы ты эти слова…

Не Ему важно, это тебе важно, чтобы ты их произнес, это самому человеку важно, чтобы он их произнес, не Богу важно — человеку важно.

Да, да, да. Это дверь, которая открывается только со стороны человека, правда, и важно, чтобы человек эти слова произнес. Дальше, наверное, начинаются все те обстоятельства в жизни, которые заставят тебя эти слова произнести. Я верю, что человеку без Бога плохо, я сам это проживаю. Поэтому мне очень интересен атеист, например, или человек, который живет в нарушение многих заповедей. Мне, правда, интересно понять: а как же, ну а как это у тебя работает? У меня это сработало в свое время так, что я просто очень сильно, ясно понял, что это такое — без Бога, и потом понял, захотел Его, и уже все, всегда хочу с Ним, вот это история про «без Бога». Это не карма, да.

У нас финал, Борис Вячеславович. Финал будет очень коротким. Мы на эту тему не говорили, поэтому я просто задам Вам вопрос, один, последний. Представьте, что Вам снова предлагают вести программу в жанре прямого эфира. Программа «Прямой эфир», которую вы вели. Согласиться нельзя отказаться. Где Вы поставите точку?

Точка уже поставлена, поэтому она будет перед этим предложением.

Спасибо.

Спасибо.

Это был тележурналист Борис Корчевников.

Читайте также:
Борис Корчевников: Все несказанные «прости» мы несем вместе с собой
Борис Корчевников: А потом я умер. Ночью. Тихо. Во сне.
Что будет делать Борис Корчевников, когда выключится электричество?

На заставке: фото Александра Гаврилова

foma.ru

Борис Корчевников: как мальчик из «Кадетства» стал директором телеканала «Спас»

Борис Корчевников родился в театральной семье. Мама, Ирина Леонидовна Корчевникова, является Заслуженным работником культуры Российской Федерации, работала во МХАТе им. А. П. Чехова и Театре кукол имени С. В. Образцова. Отец, Вячеслав Евгеньевич Орлов, работал заведующим художественно-постановочной частью в Театре имени Владимира Маяковского и директором Театра имени Пушкина. Однако с отцом актер и телеведущий познакомился только в 13 лет.

Борис Корчевников вспоминает, что в детстве много времени проводил на маминой работе, на задворках в театре, и со временем стал появляться и на сцене. Он сыграл множество детских ролей, но теплее всего отзывается о работе в спектакле «Кабала Святош» вместе с Олегом Ефремовым.

Борис Корчевников и «Кадетство»

Борис Корчевников: «Иногда я думаю, что пропустил главную встречу своей жизни…»Глава телеканала «Спас» — о вере, надежде и любви.

Большую известность Корчевникову принесла роль Ильи Синицына, сына потомственного военного, в сериале «Кадетство». Сериал вышел на канале СТС в 2006 году, на тот момент Борису Корчевникову было 24 года, а играл он роль подростка — курсанта Суворовского училища. До этого, не считая детских ролей в театре, он занимался преимущественно репортажной журналистикой, поэтому работа на съемочной площадке по 12-15 часов стала для Бориса Корчевникова настоящим испытанием.

«Лишь теперь, начав играть, я понимаю, как это быть самим собой. В репортерстве почти все как раз убивало тебя настоящего: требование формата, не всегда близкие тебе темы, выбор подходящей, а не твоей личной интонации. А суета еще и очерствляет душу. А тут, в актерстве, нельзя делать вид. Это, может, звучит парадоксально, но как раз здесь нужно быть только самим собой» — сравнивает Корчевников журналистику и актерскую работу.

Борис КорчевниковФото: кадр из сериала «Кадетство»

Попав в военную среду — сериальное военное училище снимали не в декорациях, а в настоящем, Тверском суворовском военном училище, — Борис Корчевников обнаружил, что одно качество военных ему особенно близко — простота. Военные могут быть грубы и черствы, но зато они всегда искренни, и этому актер учился, находясь на съемочной площадке.

В свое время вместо актерского факультета Школы-студии МХАТ Борис Корчевников выбрал факультет журналистики МГУ, поэтому во время съемок «Кадетства» ему пришлось учиться актерской профессии «на ходу».

Борис КорчевниковФото: кадр из сериала «Кадетство»

Сравнивая две эти сферы, Корчевников отмечает, что они «про одно и то же»: и журналисту, и актеру нужно быть максимально открытым. Но журналист — скорее наблюдатель, он остается в стороне, а актеру необходимо все пропускать через себя.

Борис Корчевников и «Прямой эфир»

После успеха в сериале, Борис Корчевников вернулся на телевидение в качестве журналиста и ведущего. На его счету такие передачи, как «Хочу верить!», «История российского шоу-бизнеса» которую он вел вместе с Сергеем Шнуровым, «Прямой эфир» и «Судьба человека». А в «Прямом эфире» на канале Россия-1 он сменил Михаила Зеленского и проработал более пяти лет, пока не уступил позицию ведущего Андрею Малахову.

Борис КорчевниковФото: кадр из передачи «Прямой эфир»

Почему Борис Корчевников покинул такую резонансную передачу? Дело в том, что его назначили на пост генерального директора и генерального продюсера общественного православного телеканала «Спас». Совмещать участие в одном из самых рейтинговых ежедневных шоу и руководство целым телеканалом для ведущего оказалось физически невозможно.

«Чтобы шоу «Прямой эфир» получалось таким, каким оно получалось, нужно этим жить. А телеканал «Спас» — это то, на что и целой жизни мало. Даже когда я продолжал одно время совмещать, что-то внутри меня всегда говорило, что в какой-то момент останется что-то одно», — делился Борис Корчевников с kp.ru.

Однако после небольшого перерыва Борис Корчевников вернулся на канал Россия-1 в качестве ведущего программы «Судьба человека». В формате откровенного интервью зрители могут узнать малоизвестные факты из биографии видных деятелей кино, телевидения и эстрады из первых уст.

Борис КорчевниковФото: кадр из передачи «Судьба человека»

Борис Корчевников и «Спас»

И все же основное дело жизни Бориса Корчевникова — это телеканал «Спас». Прямо сейчас на телеканале выходят или готовятся к выпуску более 30 уникальных проектов. Корчевников приглашает на канал популярных личностей. У некоторых даже выходят собственные передачи — например, у Дарьи Донцовой и Николая Валуева.

Борис Корчевников считает, что на «Спасе» говорят о главном, и хочет сделать так, чтобы эти разговоры были интересны широкой аудитории: как верующим, так и атеистам. Он стремится привнести на телеканал «дух молодости» и дать зрителям ответы на самые волнующие вопросы, связанные с православием.

teleprogramma.pro

Борис Корчевников: «Иногда я думаю, что пропустил главную встречу своей жизни…»

Год назад он сделал неожиданный для многих, но только не для него самого карьерный финт: принял предложение занять пост гендиректора и генпродюсера православного телеканала «Спас». Ради этого несколько месяцев спустя он ушел из суперпопулярного и весьма скандального шоу «Прямой эфир». Как вера его изменила и что помогла понять о себе самом, Борис Корчевников рассказал журналу «Телепрограмма».

— Чем из сделанного на канале вы гордитесь?

— Мне всегда казалось, что православие — молодая религия. Не по возрасту, а по духу. Вот этот дух молодости и радости христианства на «Спасе» видят. Нам это очень важно. Мы ежедневно в прямом эфире — иногда по много часов — всматриваемся в Бога и Его замысел в актуальных событиях нашей жизни… Это попытка посмотреть на мир и нас самих с высоты голгофского Креста. Так или иначе это происходит в самых разных форматах — даже в детских, медицинских, исторических и кулинарных шоу, в программах о семейной жизни наших знаменитых соотечественников, и легендах советской культуры и истории. Мы открываемся зрителям в многочасовых интерактивах «Прямая линия. Ответ священника». Это простой и такой нужный формат: у людей, даже далеких от храма, столько вопросов церкви и батюшкам! От «я сделала аборт, как теперь жить?» до «что делать, если нашел крестик?».

На самые острые вопросы отвечаем в программе «Не верю. Разговор с атеистом». Владимир Познер, Мария Арбатова, Анатолий Вассерман, Виталий Тертьяков и простые неверующие еженедельно задают свои «неудобные» вопросы священнику. Программа стал хитом, она выходит в эфир и на радио «Комсомольская правда». Сейчас еще книга готовится к изданию. В каком-то смысле в этой программе — наш ключевой принцип: обращаться не только к людям церкви, но и к тем, кто церкви еще не очень знает, почему-то еще не верит. На «Спасе» говорят действительно о Главном. И говорят нескучно. Звезды и простые люди — о своем личном пути к Истине. Так происходит в программе «Слово» и в авторской программе блестящего интервьюера руководителя Синодального отдела по взаимодействию Церкви с обществом и СМИ Владимира Легойды «Парсуна». Эта программа под названием «Откровенный разговор с Владимиром Легойдой» тоже выходит на радио КП. Свои программы на «Спасе» появились у многих людей, которых любит вся страна, например, у Дарьи Донцовой, Николая Валуева. О многих пока промолчу — в новом сезоне вы их увидите.

— Кто эти люди, которые вас смотрят?

— Аудитория «Спаса» по своему составу незначительно отличается от аудитории каналов «большой тройки». Но «Спас» — канал особого доверия зрителей. Кстати, видимо, поэтому к «Спасу» есть значительный интерес и у молодой аудитории, которая всегда ставит острые вопросы, сразу реагирует на неправду и фальшь.

Тортик по случаю сотого выпуска программы «Судьба человека». А где-то осенью и двухсотый будет. фото: Личный архив

— С вашим приходом на «Спас» в эфире стало больше популярных личностей. Понятно, что уровень веры у каждого из них разный. Кого из знаменитостей вы не позовете на канал ни за что?

— Человека, который целиком прилеплен к земле. Я уверен, что человек все равно духовное существо, даже самый последний материалист, В нем душа видна! Это может быть неразвитая мышца, но она в нем есть. И задача интервьюера эту мышцу разглядеть. Но есть люди, которым совершенно неинтересна нематериальная сторона жизни, которые понимают весь мир в масштабах своего приусадебного участка — только быт. Вот такие люди нам не дадут ту глубину, которую даже неверующие ищут на «Спасе». Мне в этом смысле убежденные горячие атеисты интереснее, я со многими переписываюсь в инстаграме, потому что они горячие могут быть, их атеизм — результат поиска ответов, но значит они и вопросы задают. А человека, которому ничего не интересно, который не ставит главных вопросов, на «Спас» мы вряд ли позовем. Были попытки — не получилось. Но таких и совсем немного на самом деле.

— Вы рассказывали, что пришли к вере в 21 год, то есть 14 лет назад. Случалось ли вам когда-либо испытывать разочарование в церкви?

— Нет, никогда. Там же столько важного для меня происходит! Чаще всего эти «разочарования» в Церкви — это попытки чего-то в себе самом оправдать. Если ты ищешь поводы разочароваться, ты их обязательно найдешь. Можно разочароваться в человеке — в батюшке, например, но не в Церкви. Но священником, как и любым человеком, во-первых и очаровываться не стоит. А во-вторых, благодать священства действует на нас независимо оттого, какой человек священник. И если ты с таким сердцем подходишь к исповеди, ты чувствуешь моментально ее эффект. Это невероятно. Казалось бы, ну сколько можно? Можно к этому привыкнуть как к чему-то обыкновенному. Но все равно ты чувствуешь, как начинается жизнь с чистого листа.

Но, если честно, священники, тех что я знаю, чего бы там ни говорили про них, люди почти идеальные: живут на нищенские деньги, от алтаря питаются чаще всего. И детей растят чаще всего больше, чем в других семьях. Начинается их день в пять-шесть утра, заканчивается чаще всего после полуночи. И сутра до ночи этот день заполнен чужой болью. «Страшно жить, зная, что есть обиженные на меня люди» — Вы соблюдаете посты, читаете утреннее и вечернее молитвенные правила?

— По возможности.

Таким ведущего знают только самые близкие. фото: Личный архив

— И всегда получается?

— Случается, что нет времени и молитва сводится к двум словам: «Господи, благослови!». Но я учусь получать удовольствие от молитвы. Митрополит Антоний Сурожский всегда говорил, что это не тяжелое послушание и не крест. Это как бы слова: «Господи, наконец-то день закончился! Я могу немного побыть с Тобой». Как с любимым человеком, как с ребенком со своим. Когда так относишься, и жизнь вся от полуслова молитвы иначе кроится: сколько раз я без молитвы начинал день и все из рук сыплется. У каждого, конечно, свои личные отношения с Богом. Иногда один вздох перед Богом — больше, чем всенощное бдение. Можно я вам расскажу одну историю?

— Конечно.

— У меня как-то долго не получалось всегда вставать на воскресную службу. Мне хотелось быть лучшим и Богу очень нравиться и я, видимо, переживал, что не получается. Проспав в очередной раз воскресную службу, я встал и говорю: «Господи, не получается ничего!». Я говорил это в голос, как сейчас рассказываю вам. Повторял: «Что делать, чтобы все время быть с Тобой?!». И тут я услышал спокойный, совершенно ясный, прозвучавший внутри меня голос, с которым пришел мир. Он произнес одно слово: «Распяться». Ничего больше я не услышал, но в этот момент все встало на свои места. Это было указанием пути. И у каждого свой путь и Крест. И с той поры — как бы тяжело не было, я помню этот голос и Его ответ.

— «Когда мы думаем, что можем умереть, мы начинаем жить полной жизнью», — сказали вы, говоря о проблемах со здоровьем (ведущий перенес тяжелую операцию по удалению доброкачественной опухоли мозга. — Ред.). Пришлось ли вам тогда пройти через отчаяние?

— Отчаяния не было нисколько. А что отчаиваться? Да, это сорванные планы, нереализованные амбиции, это полное бессилие, уменьшение своего «Я» до размера муравья. Все, что ты считал своим «Я»: силами, умом, трезвостью, здоровьем, привлекательностью — все это обнулилось. Но вдруг открылось другое: совершенно другая глубина, по-настоящему насыщенная жизнь. Когда человек забывает про себя самого, он начинает жить другими людьми. По сути дела, Евангелие учит одной вещи: растворяться в других людях. Болезнь настолько умалила меня самого… Я там в палате думал о других — о тех, кому я причинил боль, нахамил, соблазнил по-человечески, не на тот путь подтолкнул, обидел словом. Как это ни странно, живя в нынешнем жестком мире, где каждый за себя, ты этого и не замечаешь. Но когда пытаешься посмотреть на мир из вечности (а болезнь — это чуть-чуть приоткрытая вечность), ты вдруг видишь, как страшно, когда есть на Земле люди, обиженные на тебя. Они тебя уже сейчас судят, но они тебя будут судить перед Богом после смерти. Я реально думал о тех, с кем я должен исправить свои отношения. Я вспомнил обиженных на меня, даже написал несколько SMS, когда снова смог телефон держать в руках. Ответ пришел не на все. Но пришла молитва за этих людей. Продолжаю говорить о них Богу.

5-летний Боря с мамой Ириной Леонидовной. С ней он живет до сих пор. фото: Личный архив

— А вам приходилось осознавать, что нужно простить человека, но обида оказывается сильнее?

— Духовник Елены Образцовой, Владыка Меркурий Ростовский и Новочеркасский рассказывал, что она как-то говорила ему: «Я ненавижу одного человека. Ненавижу и ничего не могу с собой сделать. Я его вижу и меня трясет!». И он ей предложил молиться за него. Где-то через полгода ежедневной молитвы она вдруг почувствовала, что у нее наступил абсолютный мир по отношению к этому человеку. Всякий раз, когда во мне вспыхивает гнев по отношению к кому-то или это чувство «не могу простить», я быстренько смотрю на себя самого. Я-то помню, за что меня Господь простил. Думаю: Если меня простил, как я могу кого-то не простить? Но меня Господь оградил от страшных вещей. Никто на моих глазах не унижал самых дорогих мне людей, никто их не убил. Что ты скажешь человеку, который ненавидит убийцу своей дочери или матери? Как там не держать зла и ненависти? Я не знаю. «Есть универсальный закон для каждой судьбы» — Вышло уже больше 150 выпусков вашей программы «Судьба человека». У вас не было ощущения, что судьбы людей во многом похожи? И грабли у всех одинаковые.

— Есть удивительные но железные универсальные законы. Ты бросил в свое время жену — та, к кому ты ушел, бросит тебя. Это железный закон, и не было никогда иначе. Предавший будет предан тем, ради кого он когда-то предал человека. Предательство всегда возвращается. Я всматриваюсь в каждую судьбу человека и вижу эти универсальные законы.

— Узнавая чужие судьбы, примеряя обстоятельства их жизней на себя, что вы узнали о себе самом?

— Я, наверно, примеряю эту чужую судьбу на себя, как примеряют зрители программы. Каждая судьба — это встреча. Каждый раз, всматриваясь в другие судьбы, слушая про другие встречи, я всегда думаю и про собственную встречу… Например, мне 36 лет скоро будет, а я не женат до сих пор. Может быть, я слишком откровенен сейчас… Иногда я думаю, что пропустил свою встречу — что рядом со мной были женщины, одна из которых была моей, но я не увидел этого. Но, может, это напрасные малодушные мысли. Но всякий раз после всякой программы «Судьба человека» я задаю себе вопрос о собственной судьбе: «Какую встречу я пропустил? И случится ли еще она у меня?». Я спрашиваю героев программы, о том, как они узнали человека, который так изменил их судьбу, стал мамой пятерых детей героя, например. Спрашиваю и мне искренне важно и самому узнать эту формулу Встречи — как не пропустить этого человека.

Много лет Корчевников и Малахов были злейшими конкурентами. А потом жизнь сделала их если уж не друзьями, то добрыми приятелями точно. фото: Канал «Россия 1»

— 9 февраля героиней «Судьбы человека» стала певица Натали, говорили о детях. И вы сказали: «Я планирую быть отцом», чем взволновали общественность. Вы имели в виду, что собираетесь вообще?

— Не помню точный контекст, но, видимо, ровно это. Мне кажется, что мужчина-то только в отцовстве и реализуется. И может уподобиться Богу. Я хочу стать папой, желательно многих детей. Но сначала надо стать мужем. Поэтому слова мои поняты неверно: никто пока не носит моего ребенка, увы, под сердцем. Но как женюсь, я вас с супругой познакомлю обязательно.

— Когда интернет взрывается сотнями сообщений о вас, что вы испытываете? Раздражение, злость, удовлетворение?

— Вообще, у меня о публичности есть одно детское воспоминание. Я рос во МХАТе — мама работала помощником Ефремова. Я дни напролет гулял по театру. Любимое место — колосники — над сценой — внизу идет спектакль, я вижу актёров, которые на виду у тысячного зала, а меня там наверху никто не видит. И мне это уютно, мне так хорошо. Как сейчас говорят, «зона комфорта». Это детское счастливое ощущение осталось со мной на всю жизнь — меня не видно, а я всех вижу! И любая публичная история для меня — это уход с этих внутренних колосников. Хотя пока профессия сложила совсем другую мою судьбу — пока публичную. Но мне это неуютно на самом деле. Спасает юмор. Особенно, когда читаешь о себе и просто вранье. Но страшно не тогда, когда о тебе клевещут. Страшно, когда эта клевета — на самом деле правда, которую ты пытался скрыть.

— Разве не проще пресечь слухи на корню одним постом в соцсети?

— Ну это значит вовлечь себя еще больше в это. Иногда надо промолчать, потому что неправда сама себя посрамит, исчезнет, забудется. Ложь — это туман. Он рассеивается сам, когда светает. «Я не ностальгирую по «Прямому эфиру» — Когда вы видите «Прямой эфир» Андрея Малахова, ностальгия не охватывает? Или, может, радость — оттого, что этой программы в вашей жизни уже нет?

— Я испытываю только благодарность этому периоду жизни и полученному в нем опыту. Если бы не было этих пяти лет в таком остром жанре, на острие человеческой драматургии с живыми историями, драмами людей, я бы многое сегодня, наверно, не смог. Но я не ностальгирую по «Прямому эфиру» — просто потому, что это опыт, который я уже прожил. Увы, никто пока не носит моего ребенка под сердцем — Скандал — важнейшая пружина таких программ. Вам всегда было комфортно? Даже когда приходил Джигурда и разыгрывал очередной спектакль?

— Мне не всегда было комфортно… Но есть внутренние механизмы выключения себя и полного погружения в чужую историю и судьбу. Когда история — конфликт, тяжелее, потому что неизбежно эта смута приходила и в меня. Я не очень умел отгораживаться эмоционально, да и уверен, что этого делать нельзя. Иногда от совсем тяжелых эмоционально историй не можешь отойти несколько дней, иногда — были и такие! — всю оставшуюся жизнь. Но так и должно быть, наверное.

— Логично предположить, что, уйдя из проекта, вы испытали облегчение.

— Ну вряд ли облегчение. Радость и благодарность — да, испытываю. За то, что все сложилось именно так. Жизнь стала теперь намного загруженней, задачи сложнее. Но мне очень интересно сейчас.

— В июле вам исполнится 36. Что вы намерены успеть до сорока лет?

— У нас сейчас в текущем собственном производстве на «Спасе» больше 30 проектов. И это все в самой ближайшей эфирной перспективе грядущего сезона. Вот когда с этим все получится, тогда посмотрим дальше.

— Из чего для вас складывается ощущение счастья?

— Само слово — «с-часть-е» означает часть чего-то большего. Часть, которую мы можем пережить сейчас, а больше — как будто потом. Счастье — иногда это часть Бога. Только часть, потому что здесь на Земле мы не можем в полной мере Его прожить. Поэтому вообще в слове счастье — есть грустное: в нем всегда что-то до конца так и не достигнутое, но в нем же и признание, что есть что-то большее.

Кстати В отличие от других каналов, лето на «Спасе» — пора запусков свежих проектов. В планах — запускать не менее двух новых программ в месяц. Вот лишь некоторые премьеры:

«И будут двое»: проект о семьях, отношениях между мужчиной и женщиной; «Я хочу ребенка»: программа об усыновлении, о приемных семьях; «Светлая память»: программа инокини Ольги Гобзевой о легендах советского кино; «Святыни России»: паломничество по самым красивым святым местам нашей страны; «Сила духа»: программа Николая Валуева. «Двенадцать»: полемический анализ острых, актуальных событий.

Личное дело Борис Корчевников родился 20 июля 1982 года в Москве. Еще школьником занимался журналистикой: вел детские телепередачи («Там-там-новости», «Башня»). Сыграл несколько детских ролей в театре, а также в кино (самая известная — в сериале «Кадетство»). Поступил в Школу-студию МХАТ и на журфак МГУ, в итоге выбрав журфак. Работал на НТВ корреспондент службы информации), на СТС (креативный продюсер, директор регионального вещания). Автор многих известных документальных проектов. В 2013-2017 г.г. вел ток-шоу «Прямой эфир» («Россия 1»). С 3 мая 2017 года руководит телеканалом «Спас», с осени того же года ведет программу «Судьба человека» («Россия 1»), где берет интервью у известных людей.

weekend.rambler.ru

Борис Корчевников: «Иногда я думаю, что пропустил главную встречу своей жизни…»

Год назад он сделал неожиданный для многих, но только не для него самого карьерный финт: принял предложение занять пост гендиректора и генпродюсера православного телеканала «Спас». Ради этого несколько месяцев спустя он ушел из суперпопулярного и весьма скандального шоу «Прямой эфир». Как вера его изменила и что помогла понять о себе самом, Борис Корчевников рассказал журналу «Телепрограмма».

— Чем из сделанного на канале вы гордитесь?

— Мне всегда казалось, что православие – молодая религия. Не по возрасту, а по духу. Вот этот дух молодости и радости христианства на «Спасе» видят. Нам это очень важно. Мы ежедневно в прямом эфире – иногда по много часов – всматриваемся в Бога и Его замысел в актуальных событиях нашей жизни… Это попытка посмотреть на мир и нас самих с высоты голгофского Креста. Так или иначе это происходит в самых разных форматах – даже в детских, медицинских, исторических и кулинарных шоу, в программах о семейной жизни наших  знаменитых соотечественников, и легендах советской культуры и истории. Мы открываемся зрителям в многочасовых интерактивах «Прямая линия. Ответ священника». Это простой и такой нужный формат: у людей, даже далеких от храма, столько вопросов церкви и батюшкам! От «я сделала аборт, как теперь жить?» до «что делать, если нашел крестик?».

На самые острые вопросы отвечаем в программе «Не верю. Разговор с атеистом». Владимир Познер, Мария Арбатова, Анатолий Вассерман, Виталий Тертьяков и простые неверующие еженедельно задают свои «неудобные» вопросы священнику. Программа стал хитом, она выходит в эфир и на радио «Комсомольская правда». Сейчас еще книга готовится к изданию. В каком-то смысле в этой программе – наш ключевой принцип: обращаться не только к людям церкви, но и к тем, кто церкви еще не очень знает, почему-то еще не верит.

На «Спасе» говорят действительно о Главном. И говорят нескучно. Звезды и простые люди – о своем личном пути к Истине. Так происходит в программе «Слово» и в авторской программе блестящего интервьюера руководителя Синодального отдела по взаимодействию Церкви с обществом и СМИ Владимира Легойды «Парсуна». Эта программа  под названием «Откровенный разговор с Владимиром Легойдой» тоже выходит на радио КП.

Свои программы на «Спасе» появились у многих людей, которых любит вся страна, например, у Дарьи Донцовой, Николая Валуева. О многих пока промолчу – в новом сезоне вы их увидите.

— Кто эти люди, которые вас смотрят?

— Аудитория «Спаса» по своему составу незначительно отличается от аудитории каналов «большой тройки». Но «Спас» — канал особого доверия зрителей. Кстати, видимо, поэтому к «Спасу» есть значительный интерес и у молодой аудитории, которая всегда ставит острые вопросы, сразу реагирует на неправду и фальшь.

Борис КорчевниковТортик по случаю сотого выпуска программы «Судьба человека». А где-то осенью и двухсотый будет. фото: Личный архив

— С вашим приходом на «Спас» в эфире стало больше популярных личностей. Понятно, что уровень веры у каждого из них разный. Кого из знаменитостей вы не позовете на канал ни за что?

— Человека, который целиком прилеплен к земле. Я уверен, что человек все равно духовное существо, даже самый последний материалист, В нем душа видна! Это может быть неразвитая мышца, но она в нем есть. И задача интервьюера эту мышцу разглядеть. Но есть люди, которым совершенно неинтересна нематериальная сторона жизни, которые понимают весь мир в масштабах своего приусадебного участка – только быт. Вот такие люди нам не дадут ту глубину, которую даже неверующие ищут на «Спасе». Мне в этом смысле убежденные горячие атеисты интереснее, я со многими переписываюсь в инстаграме, потому что они горячие могут быть, их атеизм – результат поиска ответов, но значит они и вопросы задают. А человека, которому ничего не интересно, который не ставит главных вопросов, на «Спас» мы вряд ли позовем. Были попытки – не получилось. Но таких и совсем немного на самом деле.

— Вы рассказывали, что пришли к вере в 21 год, то есть 14 лет назад. Случалось ли вам когда-либо испытывать разочарование в церкви?

— Нет, никогда. Там же столько важного для меня происходит! Чаще всего эти «разочарования» в Церкви – это попытки чего-то в себе самом оправдать. Если ты ищешь поводы разочароваться, ты их обязательно найдешь. Можно разочароваться в человеке – в батюшке, например, но не в Церкви. Но священником, как и любым человеком, во-первых и очаровываться не стоит. А во-вторых, благодать священства действует на нас независимо оттого, какой человек священник. И если ты с таким сердцем подходишь к исповеди, ты чувствуешь моментально ее эффект. Это невероятно. Казалось бы, ну сколько можно? Можно к этому привыкнуть как к чему-то обыкновенному. Но все равно ты чувствуешь, как начинается жизнь с чистого листа.

Но, если честно, священники, тех что я знаю, чего бы там ни говорили про них, люди почти идеальные: живут на нищенские деньги, от алтаря питаются чаще всего. И детей растят чаще всего больше, чем в других семьях. Начинается их день в пять-шесть утра, заканчивается чаще всего после полуночи. И сутра до ночи этот день заполнен чужой болью.

«Страшно жить, зная, что есть обиженные на меня люди»

— Вы соблюдаете посты, читаете утреннее и вечернее молитвенные правила?

— По возможности.

Борис КорчевниковТаким ведущего знают только самые близкие. фото: Личный архив

— И всегда получается?

— Случается, что нет времени и молитва сводится к двум словам: «Господи, благослови!». Но я учусь получать удовольствие от молитвы. Митрополит Антоний Сурожский всегда говорил,  что это не тяжелое послушание и не крест. Это как бы слова: «Господи, наконец-то день закончился! Я могу немного побыть с Тобой». Как с любимым человеком, как с ребенком со своим. Когда так относишься, и жизнь вся от полуслова молитвы иначе кроится: сколько раз я без молитвы начинал день и все из рук сыплется.  У каждого, конечно, свои личные отношения с Богом. Иногда один вздох перед Богом – больше, чем всенощное бдение. Можно я вам расскажу одну историю?

— Конечно.

— У меня как-то долго не получалось всегда вставать на воскресную службу. Мне хотелось быть лучшим и Богу очень нравиться и я, видимо, переживал, что не получается. Проспав в очередной раз воскресную службу, я встал и говорю: «Господи, не получается ничего!». Я говорил это в голос, как сейчас рассказываю вам. Повторял: «Что делать, чтобы все время быть с Тобой?!». И тут я услышал спокойный, совершенно ясный, прозвучавший внутри меня голос, с которым пришел мир. Он произнес одно слово: «Распяться». Ничего больше я не услышал, но в этот момент все встало на свои места. Это было указанием пути. И у каждого свой путь и Крест.  И с той поры – как бы тяжело не было, я помню этот голос и Его ответ.

— «Когда мы думаем, что можем умереть, мы начинаем жить полной жизнью», — сказали вы, говоря о проблемах со здоровьем (ведущий перенес тяжелую операцию по удалению доброкачественной опухоли мозга. — Ред.). Пришлось ли вам тогда пройти через отчаяние?

— Отчаяния не было нисколько. А что отчаиваться? Да, это сорванные планы, нереализованные амбиции, это полное бессилие, уменьшение своего «Я» до размера муравья. Все, что ты считал своим «Я»: силами, умом, трезвостью, здоровьем, привлекательностью – все это обнулилось. Но вдруг открылось другое: совершенно другая глубина, по-настоящему насыщенная жизнь. Когда человек забывает про себя самого, он начинает жить другими людьми. По сути дела, Евангелие учит одной вещи: растворяться в других людях. Болезнь настолько умалила меня самого… Я там в палате думал о других – о тех, кому я причинил боль, нахамил, соблазнил по-человечески, не на тот путь подтолкнул, обидел словом. Как это ни странно, живя в нынешнем жестком мире, где каждый за себя, ты этого и не замечаешь. Но когда пытаешься посмотреть на мир из вечности (а болезнь – это чуть-чуть приоткрытая вечность), ты вдруг видишь, как страшно, когда есть на Земле люди, обиженные на тебя. Они тебя уже сейчас судят, но они тебя будут судить перед Богом после смерти. Я реально думал о тех, с кем я должен исправить свои отношения. Я вспомнил обиженных на меня, даже написал несколько SMS, когда снова смог телефон держать в руках. Ответ пришел не на все. Но пришла молитва за этих людей. Продолжаю говорить о них Богу.

Борис Корчевников с мамой в детстве5-летний Боря с мамой Ириной Леонидовной. С ней он живет до сих пор. фото: Личный архив

— А вам приходилось осознавать, что нужно простить человека, но обида оказывается сильнее?

— Духовник Елены Образцовой, Владыка Меркурий Ростовский и Новочеркасский рассказывал, что она как-то говорила ему: «Я ненавижу одного человека. Ненавижу и ничего не могу с собой сделать. Я его вижу и меня трясет!». И он ей предложил молиться за него. Где-то через полгода ежедневной молитвы она вдруг почувствовала, что у нее наступил абсолютный мир по отношению к этому человеку.  Всякий раз, когда во мне вспыхивает гнев по отношению к кому-то или это чувство «не могу простить», я быстренько смотрю на себя самого. Я-то помню, за что меня Господь простил. Думаю: Если меня простил, как я могу кого-то не простить? Но меня Господь оградил от страшных вещей. Никто на моих глазах не унижал самых дорогих мне людей, никто их не убил. Что ты скажешь человеку, который ненавидит убийцу своей дочери или матери? Как там не держать зла и ненависти? Я не знаю.

«Есть универсальный закон для каждой судьбы»

— Вышло уже больше 150 выпусков вашей программы «Судьба человека». У вас не было ощущения, что судьбы людей во многом похожи? И грабли у всех одинаковые.

— Есть удивительные но железные универсальные законы. Ты бросил в свое время жену – та, к кому ты ушел, бросит тебя. Это железный закон, и не было никогда иначе. Предавший будет предан тем, ради кого он когда-то предал человека. Предательство всегда возвращается. Я всматриваюсь в каждую судьбу человека и вижу эти универсальные законы.

— Узнавая чужие судьбы, примеряя обстоятельства их жизней на себя, что вы узнали о себе самом?

— Я, наверно, примеряю эту чужую судьбу на себя, как примеряют зрители программы. Каждая судьба — это встреча. Каждый раз, всматриваясь в другие судьбы, слушая про другие встречи, я всегда думаю и про собственную встречу… Например, мне 36 лет скоро будет, а я не женат до сих пор. Может быть, я слишком откровенен сейчас… Иногда я думаю, что пропустил свою встречу — что рядом со мной были женщины, одна из которых была моей, но я не увидел этого. Но, может, это напрасные малодушные мысли. Но всякий раз после всякой программы «Судьба человека» я задаю себе вопрос о собственной судьбе: «Какую встречу я пропустил? И случится ли еще она у меня?». Я спрашиваю героев программы, о том, как они узнали человека, который так изменил их судьбу, стал мамой пятерых детей героя, например. Спрашиваю и мне искренне важно и самому узнать эту формулу Встречи – как не пропустить этого человека.

Борис Корчевников, Андрей МалаховМного лет Корчевников и Малахов были злейшими конкурентами. А потом жизнь сделала их если уж не друзьями, то добрыми приятелями точно. фото: Канал «Россия 1»

— 9 февраля героиней «Судьбы человека» стала певица Натали, говорили о детях. И вы сказали: «Я планирую быть отцом», чем взволновали общественность. Вы имели в виду, что собираетесь вообще?

— Не помню точный контекст, но, видимо, ровно это. Мне кажется, что мужчина-то только в отцовстве и реализуется. И может уподобиться Богу. Я хочу стать папой, желательно многих детей. Но сначала надо стать мужем. Поэтому слова мои поняты неверно: никто пока не носит моего ребенка, увы, под сердцем. Но как женюсь, я вас с супругой познакомлю обязательно.

— Когда интернет взрывается сотнями сообщений о вас, что вы испытываете? Раздражение, злость, удовлетворение?

— Вообще, у меня о публичности есть одно детское воспоминание. Я рос во МХАТе – мама работала помощником Ефремова. Я дни напролет гулял по театру. Любимое место – колосники – над сценой – внизу идет спектакль, я вижу актёров, которые на виду у тысячного зала, а меня там наверху никто не видит. И мне это уютно, мне так хорошо. Как сейчас говорят, «зона комфорта». Это детское счастливое ощущение осталось со мной на всю жизнь – меня не видно, а я всех вижу! И любая публичная история для меня – это уход с этих внутренних колосников. Хотя пока профессия сложила совсем другую мою судьбу – пока  публичную. Но мне это неуютно на самом деле. Спасает юмор. Особенно, когда читаешь о себе и просто вранье. Но страшно не тогда, когда о тебе клевещут. Страшно, когда эта клевета – на самом деле правда, которую ты пытался скрыть.

— Разве не проще пресечь слухи на корню одним постом в соцсети?

— Ну это значит вовлечь себя еще больше в это. Иногда надо промолчать, потому что неправда сама себя посрамит, исчезнет, забудется. Ложь – это туман. Он рассеивается сам, когда светает.

«Я не ностальгирую по «Прямому эфиру»

— Когда вы видите «Прямой эфир» Андрея Малахова, ностальгия не охватывает? Или, может, радость — оттого, что этой программы в вашей жизни уже нет?

— Я испытываю только благодарность этому периоду жизни и полученному в нем опыту. Если бы не было этих пяти лет в таком остром жанре, на острие человеческой драматургии с живыми историями, драмами людей, я бы многое сегодня, наверно, не смог. Но я не ностальгирую по «Прямому эфиру» — просто потому, что это опыт, который я уже прожил.

Увы, никто пока не носит моего ребенка под сердцем

— Скандал — важнейшая пружина таких программ. Вам всегда было комфортно? Даже когда приходил Джигурда и разыгрывал очередной спектакль?

—  Мне не всегда было комфортно… Но есть внутренние механизмы выключения себя и полного погружения в чужую историю и судьбу. Когда история – конфликт, тяжелее, потому что неизбежно эта смута приходила и в меня. Я не очень умел отгораживаться эмоционально, да и уверен, что этого делать нельзя. Иногда от совсем тяжелых эмоционально историй не можешь отойти несколько дней, иногда – были и такие! – всю оставшуюся жизнь. Но так и должно быть, наверное.

— Логично предположить, что, уйдя из проекта, вы испытали облегчение.

— Ну вряд ли облегчение. Радость и благодарность – да, испытываю. За то, что все сложилось именно так.  Жизнь стала теперь намного загруженней, задачи сложнее. Но мне очень интересно сейчас.

— В июле вам исполнится 36. Что вы намерены успеть до сорока лет?

— У нас сейчас в текущем собственном производстве на «Спасе» больше 30 проектов.  И это все в самой ближайшей эфирной перспективе грядущего сезона. Вот когда с этим все получится, тогда посмотрим дальше.

— Из чего для вас складывается ощущение счастья?

— Само слово – «с-часть-е» означает часть чего-то большего. Часть, которую мы можем пережить сейчас, а больше — как будто потом. Счастье – иногда это часть Бога. Только часть, потому что здесь на Земле мы не можем в полной мере Его прожить. Поэтому вообще в слове счастье – есть грустное:  в нем всегда что-то до конца так и не достигнутое, но в нем же и признание, что есть что-то большее.

Кстати

В отличие от других каналов, лето на «Спасе»  — пора запусков свежих проектов. В планах — запускать не менее двух новых программ в месяц. Вот лишь некоторые премьеры:

  • «И будут двое»: проект о семьях, отношениях между мужчиной и женщиной;
  • «Я хочу ребенка»: программа об усыновлении, о приемных семьях;
  • «Светлая память»: программа инокини Ольги Гобзевой о легендах советского кино;
  • «Святыни России»: паломничество по самым красивым святым местам нашей страны;
  • «Сила духа»: программа Николая Валуева.
  • «Двенадцать»: полемический анализ острых, актуальных событий.

Личное дело

Борис Корчевников родился 20 июля 1982 года в Москве. Еще школьником занимался журналистикой: вел детские телепередачи («Там-там-новости», «Башня»). Сыграл несколько детских ролей в театре, а также  в кино (самая известная — в сериале «Кадетство»). Поступил в Школу-студию МХАТ и на журфак МГУ, в итоге выбрав журфак. Работал на НТВ корреспондент службы информации), на СТС (креативный продюсер, директор регионального вещания). Автор многих известных документальных проектов. В 2013-2017 г.г. вел ток-шоу «Прямой эфир» («Россия 1»). С 3 мая 2017 года руководит телеканалом «Спас», с осени того же года ведет программу «Судьба человека» («Россия 1»), где берет интервью у известных людей.

teleprogramma.pro

Борис Корчевников: Все несказанные «прости» мы несем вместе с собой - Православный журнал "Фома"

«Знаете, ощущения человека, который только “крестик нацепил”, часто точнее и горячее, чем у того, кто уже давно в Церкви и привык… к Богу. Вот этой привычки я очень боюсь». Это Борис Корчевников сказал в интервью «Фоме» 10 лет назад. Ему тогда было 25 лет. Но вся страна уже знала его как Синицына из сериала «Кадетство». Сегодня Борис — руководитель крупного православного телеканала и известный телеведущий. Изменилось ли что-то в его чувстве жизни и чувстве веры за эти 10 лет? Об этом наш разговор.

Загранпоездка в Дивеево

— Борис Вячеславович, 10 лет назад Вы давали нам интервью вскоре после съемок «Кадетства». Что Вам лично дало участие в этом сериале?

— Очень многое. Я в Церковь пришел в этот самый период! Сейчас я вспоминаю то время и понимаю — «Кадетство» случилось со мной именно для того, чтобы вырвать меня из среды, в которой я жил. Уже потом я узнал, что Господь очень часто, приводя человека к Себе, вырывает его из его окружения, отлучает от всех его прежних привычек и помещает в совершенно незнакомые обстоятельства. Ты получаешь возможность пересмот­реть свою жизнь, ты словно оказываешься на новой почве, и твоя вера пускает корни.

Я чуть ли не по минутам помню те удивительные события, одно за другим, которые привели меня на съемки. В 20-х числах мая я получаю предложение сняться в этом сериале, через два дня приезжаю пробоваться на свою роль. Вам знакомо чувство, когда Господь словно берет тебя за руку и ведет в нужном направлении? Я тогда испытал это. Я пришел на кастинг, а там — огромная очередь из ребят. Я репортер НТВ, я никакая не киношная знаменитость — и вдруг ко мне подходит ассистент по актерам, берет за руку и говорит: «Пошли!» Она провела меня к режиссеру, на следующий день были пробы, и еще через день вечером меня утвердили на роль Синицына.

В этот вечер я как раз зашел в церковь к отцу Кириллу, настоятелю храма Святой Троицы в Листах. Мы только недавно подружились с этим монахом, и я начал к нему похаживать. Я сидел у него после вечерней службы, когда у меня зазвонил телефон: «Мы вас утвердили». Я был абсолютно счастлив. Вскоре после этого произошло мое первое причастие.

Фото из личного архива

Каким-то чудесным образом меня освободили на работе, на НТВ, разрешили уехать на несколько месяцев на съемки, они проходили в Твери. Я сказал, что вернусь — и вернулся потом. Правда, съемки «Кадетства» продлились не несколько месяцев, а полтора года.

Вы спрашиваете, что я извлек для себя из участия в этом сериале, и мне сразу вспоминается не съемочная площадка, не какие-то актерские навыки, которые я там приобрел. Мне вспоминается съемная квартира, в которой я жил. Там я был обставлен разными духовными книгами — прекрасно помню, как читал митрополита Сурожского Антония, книги о покаянии, о христианской любви… Читал одно за другим все, что попадалось мне в руки в церковных лавках. Я открывал для себя целый огромный мир. А вокруг меня была тишина — чтобы я смог в этот новый мир всмотреться, вчитаться. Вот главное, что происходило со мной тогда.

В следующий свой приезд в Москву я снова был в храме у отца Кирилла и снова причастился — только теперь это было первое в жизни осознанное причастие. Я испытал тогда невероятное чувство — что жизнь начинается с чистого листа. Произошло полное обнуление всего прежнего, оно отпало, как хвост ящерицы. А вокруг все новое, и нет ничего, что могло бы втянуть меня в прежнюю жизнь!

— Изменилось ли что-то с тех пор в Вашем восприятии веры?

— Я тогда думал, что духовный рост — это то, что неизбежно связано с блаженством, счастьем переживания Бога — чувствами, известными, как говорят, любому «неофиту». Сейчас — наверное, так честнее — я думаю, что он связан с падениями и болью от ощущения, что ты от Бога отдаляешься. Тогда мне нравилось больше. Намного больше.

Вначале мне казалось, что я не буду больше переживать отчаяние — ведь я Бога узнал! А потом было все: и чувство потери Бога, и ужас от собственных грехов, которые обрушивались с какой-то невероятной силой. Обиднее всего то, что у тебя уже нет оправданий, ты знаешь, что это — грех. И все равно идешь на него…

Тогда я мог говорить о Боге бесконечно, потому что просто растворялся в этой радос­ти переживания Бога. Сейчас я бы хотел о Боге молчать. Потому что слишком часто я Его терял. И слишком часто ощущал себя недостойным того, чтобы о Нем говорить.

Фото Владимира Ештокина

— Это связано с попытками изменить чье-то отношение к вере?

— Я столько обжегся на этих разговорах в самые первые свои годы в Церкви! Я так рвался ответить на все, на каждый вздох против Церкви, против Бога… И только потом понял, что отвечать иногда надо даже и не словом. А просто молчанием. Ведь иногда можно так промолчать, что человек услышит сам себя и увидит свое заблуждение лучше, нежели чем если ты начнешь ему что-то объяснять и доказывать.

— Были ли за это время какие-то встречи, события, поездки, которые сильно на Вас повлияли?

— Конечно, это поездки в Дивеево. Место, которое снова возвращает мне ту первоначальную радость. Для меня тот первый период — это камертон, по которому я сверяю свою жизнь. Я не люблю слово «неофит», его используют, когда немножко свысока говорят о человеке: мол, ладно, он неофит, посмотрим еще, что потом из него будет. Мне кажется, что неофитство — это самое счастливое время, а неофит — он… как святой! Он настолько близко к Богу, он настолько обожжен Его правдой… А потом зачастую он все это постепенно растрачивает.

Но всякий раз в Дивееве я переживаю свое неофитство заново. Еще был Иерусалим, уже не туристический, а паломнический. И тоже всякий раз, когда я там оказываюсь, я испытываю громадную радость неофитства. А пределом этого переживания для меня стал Афон. Ничто с этим не сравнится. Для меня паломничества в эти три места — это самые фантастические загранпоездки из всех возможных. Потому что в них ты оказываешься всегда за границами этого мира. В этих местах все другое: другие встречи, другие разговоры и самое главное — там другая тишина. Причем тишина — это не отсутствие звуков, это какая-то информация о главном! Всякий раз из такой «загранкомандировки» я пытаюсь привести капельку тишины в тот мир, где я живу. И всякий раз я ее разливаю. Чаще всего, еще на обратном пути. Думаю, это всем знакомо.

«Я полюбил арену страстей»

— Вы долгое время вели ток-шоу «Прямой эфир» на России-1. И многие люди, верующие в том числе, испытывали некий диссонанс, зная Вас и наблюдая за тем, что происходит в студии. Сам формат этой передачи в психологическом плане довольно жестокий. А как Вы сами относитесь к такому типу передач?

— На нашем телевидении, которое завязано на рейтингах, этот жанр можно считать реакцией на запрос аудитории. Почему-то раньше этого запроса на предельную открытость, обнаженность конкретной судьбы не было: для наших родителей, наших дедушек это были табуированные темы. И это очень интересный вопрос, в какой момент такая печать была снята?

Это, правда, какая-то снятая нравственная печать… Я подозреваю, что заинтересованность жизнью других всегда сидела в невысоком слое человеческого любопытства. И в советское время наверняка судачили о том, как живет семья Александрова и Орловой, что там творится у Рыбникова и Ларионовой. А Михаилу Ромму, например, задавали вопрос, почему он в кино всегда снимает свою жену. И он отвечал: «Потому что я ее люблю».

Но в какой момент эти табуированные кухонные темы вышли на арену? Заметьте, любое ток-шоу даже по своему виду напоминает именно арену. Я не хочу быть брюзгой, но в этом есть что-то от Колизея. Там тоже в центре были страсти, и публика тоже голосовала, только итоги были еще более страшные, потому что она не просто отдавала предпочтение той или иной стороне, а решала жизнь и судьбу героев. В каком-то смысле в ток-шоу происходит нечто похожее.

И в то же время мне кажется, что арена страстей — это модель любого человеческого сердца. Я не священник и не знаю, что батюшкам приходится выслушивать на исповеди, но могу представить на примере своих исповедей. Исповедь — это тоже излияние страстей. И я всегда думаю: священник же может любить человека, который рассказывает ему о себе какие-то страшные вещи, и может совершенно по-другому смотреть на эти самые низкие страсти, которые перед ним обнажают, обращаясь за помощью.

Для меня это главный и живой пример того, как можно подходить к работе в таком страстном, горячем и очень живом формате. Ведь к нам на программу приходят не куклы, а живые люди, и чаще всего они приносят с собой свое живое горе. А значит, их можно любить живой действенной любовью — и по возможности помогать. И в этот момент ты уже не думаешь: Колизей, не Колизей… Перед тобой только тяжелая драма живых людей, которую они принесли тебе в студию.

Я много раз себя ловил на том, что сам бы не смог вот так прийти и открыто разбираться с тем, в чем пытаются на глазах у публики разобраться мои герои. Мне по темпераменту комфортнее спрашивать. И я всякий раз думал: это просто люди, которые могут. Почему — не знаю, но я им очень благодарен за эту открытость. Они впустили нас в свое сердце — и я старался не вести себя там как слон в посудной лавке. А бережно, с любовью, с благоговением относиться к своим героям.

Фото Владимира Ештокина

— А у Вас не появилось разочарования в людях и в том образе жизни, который открывался Вам в этой программе?

— Нет. У меня перед глазами всегда встает фраза митрополита Сурожского Антония, которую я прочитал еще во время съемок «Кадетства»: «Каждый человек — это икона, которую нужно отреставрировать, чтобы увидеть Лик Божий».

В этом ток-шоу я в каждом человеке старался видеть икону. Получалось или нет — не мне судить. Но все же, когда было чувство, что удалось хоть чуть-чуть произвести такую реставрацию… какое тут разочарование? Это настоящая радость от того, что работа сделана не вхолостую.

— Примерно тогда же, когда Вы пришли на «Спас», на России-1 Вы взялись за проект «Судьба человека». Это просто совпадение, или Вы намеренно перешли к сугубо позитивной передаче?

— Она не то чтобы сугубо позитивная: в ней часто те же человеческие драмы — ведь не бывает судьбы без драм. Просто немножко другой тип ведения, другие приемы раскрытия героя. Да, это уже не арена. Это камерный, личный разговор. Но на то, что это совпало с моим приходом на «Спас», я могу сказать только — слава Богу! Здесь, думаю, было больше водительство Божие, чем мои конкретные планы.

— Есть ли в общении с героями этой программы какая-то ключевая для Вас тема или вопрос, который хочется задать не столько для зрителя, сколько для себя самого?

— Да, есть, конечно. Это тема встречи. Для меня это самая важная вещь, потому что в каждой судьбе есть главные встречи, которые изменили все. Есть встречи с человеком, есть встречи с Богом, есть расставания, и это обратная сторона встречи. И я, всякий раз спрашивая героя об этом,  примеряю эти встречи на себя, думаю о том, как они могли бы изменить мою жизнь.

Вторая тема, в которую я всегда всматриваюсь, — это смерть. И в моем понимании смерть, возможно, — это главная встреча. Многие герои моей программы были свидетелями ухода своих близких. И это самая главная тайна в жизни человека.

Она не бывает одинаковой и не может не быть интересной. Не думайте, что это жестоко, но, если получается, мне, правда, очень хочется узнать у человека, как он пережил потерю и нашел в себе силы понять, что его близкий потерян не надолго. Ведь люди, которые посмотрели в лицо смерти, почти все, как ни парадоксально, свидетельствуют, что смерти нет.

— Были ли какие-то открытия, которые Вы для себя сделали за время этой программы?

— Я в очередной раз удивляюсь тому, насколько все судьбы разные. И в то же время ты не можешь отделаться от мысли, что в человеческой жизни действуют одни и те же законы — духовные законы, которые тверже любых материальных. За предательство платишь тем, что тебя предадут, за измену получишь жесткий ответ. Нездоровье неслучайно: это результат поступков, либо испытание для выхода на новый человеческий уровень. Ты оставил женщину, которую любил и которая любила тебя, и ушел к другой — она оставит тебя так же. И наоборот: ты пострадал от кого-то, значит, ты получишь какой-то невероятный «подарок от судьбы», как говорят люди светские. На самом деле — от Бога.

Многие могут возмутиться, что я описываю Провидение как какую-то «небесную математику». Не буду спорить. Я не про богословие. Я исключительно про то, что лично чувствую как ведущий, что я вывожу из судеб своих героев. А я вижу, что в детях, в их здоровье, в их судьбах, не всегда, но очень часто, отражаются поступки и нравственное состояние их родителей.

Платим ли мы за грехи отцов? Не знаю. Но совершенно точно мы несем в себе поступки наших родителей, какие-то не сказанные «прости»…

У христиан нет «своей территории»

— Вы уже год руководите телеканалом «Спас». Как это получилось? Вы вообще предполагали, что займете такую должность?

— Нет, я не предполагал, не ждал. Когда-то, еще очень-очень давно, возникали такие мысли, но это были мечты — «а вот бы…» Ну что сказать? Помечтал и пошел дальше. Потом началась другая жизнь, другая работа. А когда я получил предложение руководить «Спасом», первое, что я ответил: «Я не справлюсь». У меня ведь нет этих умений и компетенций. Но обстоятельства складывались так, что у меня было время все оценить, всмотреться в ситуацию на канале со всех сторон. Слава Богу, у меня было много времени на принятие решения.

— Православный канал — это телевидение «не для всех». Здесь совершенно другая специфика, и наверняка действуют совсем другие законы…

— И да, и нет. Главный закон телевидения — сначала должно быть интересно! Если не цепляешь эмоционально, то и смыслы до зрителя не дойдут. Когда Бог вошел в мою жизнь, мне сразу стало интересно жить. Поэтому мне кажется, что Православие — это самое интересное, что может быть. Кроме того, Православие очень эмоционально. И мне очень хочется, чтобы «Спас» транслировал эту эмоциональность и внутренний драйв христианской жизни. И передавал все те смыслы, от которых так интересно.

Я помню эти часы, которые я проводил с книгами в первые месяцы своего вхождения в Церковь. Я читал, читал, захлебывался, потом останавливался, молчал, всматривался, вдумывался в какую-то мысль. Я просыпался среди ночи и говорил: «Господи, какая невероятная вселенная открывается! Это такая глубина — как я этого не знал, не замечал? Господи, как это много сейчас изменит!»

Фото Владимира Ештокина

— Разве эту радость и эти очень личные переживания можно передать по ТВ?

— Уверен — да. Это же транслируется через людей, через ведущих, которые сейчас каждый день в кадре. Это можно транслировать абсолютно в любом формате, даже в таком жестком, как программа «Не верю! Разговор с атеистом» или в ток-шоу «Спас. Прямой эфир», в котором мы обсуждаем актуальные события через призму Евангелия. Канал передает эту радость. А будет передавать еще больше.

— Но аудитория Вашего канала — это по большей части люди, которые уже в Церкви, уже верят. Что нового может дать им «Спас»?

— «Спас» — это знакомство с родителями. Для тех, кто с ними еще не знаком, для жениха и невесты, это всегда интересно и ново. Но ты можешь жить с родителями всю жизнь и не знать их. Вот мы и говорим: Бог — это наш Родитель, это наш Отец, и мы с Ним каждый день знакомимся. Как дети могут каждый день знакомиться со своей мамой. Правда! Каждый раз по-разному, по-новому ее открывать. Вот я свою маму и знаю, и не знаю, прожив с ней всю жизнь.

Бог — это открытие всегда, и для верующих, и для неверующих. Абсолютно одинаковой силы открытие. Бог — это Тот, с Кем всегда можно заново знакомиться. Даже будучи давно знаком, ты узнаешь Его заново. И мы абсолютно одинаково обращаемся что к верующим, что к людям, считающим себя неверующими.

— Я посмотрела в Интернете комментарии зрителей к программе «Не верю! Разговор с атеистом». Многие люди, которые считают себя воцерковленными, недоумевают: зачем на «Спасе» нужна такая программа, зачем на «нашу территорию» приглашают человека, который транслирует совершенно чуждые нам идеи…

— «Наша территория» — это… Да нет у нас ничего «нашего»! Нам территорию Христос определил довольно четко: идите и научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Этим он сказал: вы никогда не будете «на своей территории». Вы всегда будете среди так называемых «чужих». Вот что мы делаем в программе «Не верю! Разговор с атеистом». Никакой «нашей территории» нет, попытка присвоить себе, огородить свою территорию — это вызов Христу. Он нас послал за другим, мне кажется.

У кельи Паисия Святогорца на Афоне. Фото из личного архива

— В одном из интервью Вы говорили, насколько важна для Вас программа «Не верю!» и как хочется вести диалог с оппонентами Церкви…

— Очень важна. С тех пор как я понял, что я, оказывается, далеко не святой — а именно так я думал в первое время в Церкви, — я понял и то, что многое могу почерпнуть для себя у людей, которые Бога не знают, но о чем-то Его спрашивают, что-то от Него требуют. Я, например, если мне в социальных сетях пишут неверующие люди, обязательно вступаю в переписку, потому что мне интересна природа неверия. Для меня Бог — это такой абсолютный факт, это так понятно и близко, что я пытаюсь выяснить, отчего же для других людей это не так.

— А Вы для себя определили какое-то главное заблуждение людей, считающих себя атеистами?

— К сожалению, в наше время все чаще приходится сталкиваться с атеизмом как результатом просто нежелания подумать, задать себе самому какие-то серьезные вопросы — с поверхностным атеизмом. Полагаю, что советский научный атеизм был куда глубже и интересней.

Недавно мне написали: «Неужели Вы во все это верите: в Церковь, в религию?» Я отвечаю: «Я не верю, я — знаю. А почему Вы не верите и не знаете?» И мне так хотелось получить аргументированный ответ! Но мне написали: «Да когда же вы прозреете?» Вот и вся дискуссия. Чаще всего в разговорах с атеистами мы сталкиваемся с набором штампов, с очень поверхностным знанием темы.

Фото Владимира Ештокина

— Ну, о Владимире Познере, который недавно был гостем программы, такого не скажешь.

— Конечно. Там интересно: насколько я понял, неверие Владимира Владимировича в этой программе было во многом основано на глубинном человеческом запросе на справедливость. У него внутри вопрошание к Богу: «Если Ты есть, где же справедливость в мире?». И конкретные факты, действительно, вопиющей несправедливости. Только я думаю, что эта несправедливость — от человека, а не от Бога. Я знаю, что человек свободен и Бог говорит человеку «да будет воля Твоя» чаще, чем человек говорит это Богу. А в словах Владимира Познера в нашем эфире мне услышалось отношение к Богу, как чему-то, что способно парализовать волю человека.

Как мне кажется, здесь Владимир Владимирович отказывает человеку в том, что он ответственен и самостоятелен абсолютно во всем, в том числе и в изъявлении собственной воли. Познер спрашивает Бога о справедливости, которой он в мире не видит. Христиане тоже справедливости в мире не видят. Но Познер из этого делает вывод, что Бога нет. А мы делаем вывод, что человек искажает Божий замысел о мире, и поэтому мир так несправедлив. Но в целом это же прекрасно, что программа рождает такую дискуссию — может быть, самую главную из всех возможных.

— А у Вас подобных вопросов о несправедливости никогда не возникало?

— Нет. Меня обожгло в момент моего воцерковления. Обожгло именно понимание стройности мира, сотворенного Богом. И с тех пор вопросы «почему так много зла» и «почему так много несправедливости» не заставляют мою веру колебаться. Евангелие дает ответы на эти вопросы. Забыл их? Открой Евангелие.

На заставке: фото Владимира Ештокина

foma.ru

Борис Корчевников осваивается на новом месте | StarHit.ru

Борис Корчевников // Фото: «Инстаграм»

В конце апреля стало известно о том, что 34-летний телеведущий Борис Корчевников может возглавить православный канал «Спас». Сообщалось, что его учредитель патриарх Кирилл уже одобрил назначение журналиста. В связи с этим в ряде изданий появилась информация о том, что Корчевников покидает программу «Прямой эфир», которую он ведет с 2013 года. Однако позднее сам звезда ТВ опроверг слухи, которые муссировались в СМИ с февраля, и заявил, что не планирует уходить из телешоу.

Корчевников сделал сенсационное заявление о закрытии «Прямого эфира»

Сегодня пресс-служба Патриарха Московского и всея Руси сообщила о том, что телеведущий официально возглавил православный телеканал. Теперь Корчевников будет не только вести шоу на канале «Россия 1», но и возьмет на себя новые обязанности, касающиеся руководства «Спасом».

«По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла генеральным директором и генеральным продюсером общественного православного телеканала «Спас» назначен Борис Вячеславович Корчевников. Занимавший ранее указанные должности Б.И. Костенко назначен заместителем генерального директора телеканала», – сообщает пресс-служба Московского патриархата.

Борис Корчевников беседует с протоиерем Дмитрием Смирновым в эфире телеканала «Спас» // Фото: кадр программы «Диалог под часами»

«СтарХит» связался с предыдущим главой телеканала с просьбой прокомментировать информацию о кадровых изменениях в его руководстве.

«Это наше внутреннее дело, для кого-то это новость, для кого-то нет. Это вполне ожидаемое. Ну да, он уже познакомился с коллективом, конечно, у него есть свой кабинет», – сказал Борис Костенко «СтарХиту».

Информацию о том, что Корчевников займет должность главы «Спаса», репостнули в официальном сообществе программы «Прямой эфир» во «ВКонтакте». Поклонники передачи начали поздравлять ведущего с новым назначением и желать ему плодотворной работы.

Добавим, что «Спас» является круглосуточным общественным телеканалом, который осуществляет вещание по кабельным и спутниковым сетям с 2005 года. В декабре прошлого года он полностью перешел во владение РПЦ. Тогда финансово-хозяйственное управление Московского патриархата увеличило свою долю в ОО «Спас ТВ» с 51 до 100%.

Напомним также, что Борис Корчевников работал креативным продюсером канала СТС, а также снимал ряд документальных фильмов, в том числе картину «Не верю!», вызвавшую в свое время бурный общественный резонанс. Лента, вышедшая на НТВ в 2013 году, поднимала тему информационных атак на церковь.

Текст:Елена Полякова

www.starhit.ru


Смотрите также